Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

 

Потерпи, потерпи, родной! Скоро будем в санчасти, скоро будем уже. Тут недолго осталось. Вот видишь, вот уже и штаб полка видать. Ты хоть кричи, хоть мамку зови, да хоть зубами скрипи – только не спи, только не засыпай! Эй, боец, слышишь, не спи! Нельзя тебе спать, родимый, нельзя сейчас. Потерпи, сейчас уже… Все будет… Сейчас, сейчас, родной… Да куда ж ты только лез в самое пекло! Молодой совсем, зеленый… Небось, только школу закончил, как началось… Ленточки, колокольчики, голубей над школьным двором выпускали, а тут все, приехали, прощай школа… Не спи, не спи, родимый, нельзя сейчас засыпать! Ну, вот уже и санчасть.

Молодая санитарка совсем выбилась из сил, пока тащила на салазках раненого солдата. Выносила из-под минометного огня до ближайшего перелеска на плечах, волоком, как могла. Осколочное в левое плечо. Может, ключицу раздробило. Главное, было бы легкое цело. Судя по тому, как дышит, вроде бы цело. А заснуть ему нельзя давать – не один так вот уснул, провалился в теплый, мягкий, ватный сон, и улыбнулся, и так и остался лежать с открытыми глазами. Вроде бы уже и позади обстрел, перелесок миновали, а здесь уже даже разрывы почти не слышны. Теперь бы не потерять, дотащить до санчасти.

Солдат неожиданно подал голос. Всю дорогу ни звука, ни стона – оттого было еще страшнее, и сестра поминутно оглядывалась  – жив ли еще ее боец? И каждый раз холодело сердце. Оборачивалась резко, через силу. Жив. Спрашивает – где же я тебя видел, сестренка? Да где он мог видеть? Бредит. Что ж. Солдат всматривается, напряженно всматривается, даже привстал на салазках. Лежал бы уж да и лежал, после обо всем поговорим, будет время. А ведь сознание не теряет – и это хорошо. На кого же ты так похожа, спрашивает. Откуда знать на кого? На кого-нибудь наверняка похожа. Что тут странного? А он все «чудно» да «чудно». Вроде как улыбнулся даже. Вот и санчасть виднеется за осинами. Рослые осины, очень старые, наверное. Шум какой-то нарастает. Не танки. Не мотоциклы. Не полуторки. Не… Фокеры! И режущий, зашкаливающий, растущий выше неба визг в ушах, распиливающий мозг на две половинки, сводящий с ума, разрывающий барабанные перепонки в клочья… На самой высокой ноте, когда сознание уже отказывается работать, на границе ужаса и безразличия, как в немом кино, в наступившем некстати молчании – взлетающие на воздух салазки, колкий снег на лице и все та же страшная, нездешняя тишина. На земле живых такой тишины не бывает. И медленно, медленно, с трудом сквозь намерзшее крошево на веках продираются глаза. Черные метелки осин, черные галочки уменьшающихся самолетов и белый снег. И на белом снегу тлеющий кусок бушлата с явственным, неестественно ярким красным крестом на белом прямоугольнике. И нет сил, физически нет сил посмотреть правее, туда, где в расплывчатом фокусе бокового зрения что-то темнеет на дымящемся снегу…

- Эй, боец, просыпайся! Дед, да проснись же! Де-ед!

Старик на кровати резко привстал и смутным непонимающим взглядом обвел комнату. Провел рукой по лицу, по седым редким волосам ото лба к затылку и ухнулся обратно на подушку, шумно выдохнув и закашлявшись от этого.

- Опять твои кошмары, дедуль? – скорее не спросила, а подтвердила Лена, и добавила уже еле слышно – Надо ему снотворное, что ли, на ночь давать. Сообщила, что завтрак готов и через полчаса они с отцом уходят по магазинам и вернутся только к вечеру. К столу дед вышел уже причесанный, аккуратно одетый и со своей обычной выправкой, которая с годами стала, конечно, чуть менее строгой. Но все время, что семья пила кофе с бутербродами, глаза его блуждали где-то далеко от этой кухни, и видно было, что дед все делает машинально. Никто его ни о чем не спрашивал. Отцу и матери Лены было все равно, они уже давно не обращали на тихого и неприметного старика особого внимания. Жив – и хорошо, к тому же вполне самостоятелен и никому не мешает. Лена догадывалась, отчего дедушка сам не свой, но с разговорами не лезла. Отчасти из тактичности, отчасти из лени и беспечности.

Раз в год, 9 мая, все как будто вспоминали, что дед ветеран войны, герой обороны Москвы и прошел всю Великую Отечественную. И зовут деда Сергей Иванович, и у него остались еще однополчане, которые, так же, как их семья живут в Печатниках. Они приходили к нему и закрывались с Сергеем Ивановичем в маленькой комнате, и сидели там до позднего вечера. После таких встреч дед всегда крепко спал почти до самого обеда.

В остальное время никто в семье деда почти не замечал, хотя относились к нему все очень доброжелательно и даже как будто внимательно.

Дед не жаловался. Он вообще никогда ни на что не жаловался. Ни на свою бессонницу, ни на кошмарные сны, навязчивые, повторяющиеся из ночи в ночь, как только отпускала бессонница, ни на частую аритмию, ни на ноющую боль в левом плече. Осенью, когда начинались затяжные холодные дожди, плечо распалялось так, что в конце концов становилось невозможно спать. К зиме эта беда всегда поутихала, а вот сны мучили всегда.

И больше всего весной, когда все дороги превращались в сплошную грязную кашу, а капель барабанила по карнизу с утра до вечера. В это время деду по ночам приходилось особенно туго. В конце марта и в начале апреля дочь Люба все больше хмурилась и жаловалась, что нечего одеть и что ботинки от этой сырости все расползаются, и что пальто внизу вечно грязное, и что к магазину не пройти из-за непролазных луж. Ее муж Виктор размышлял, сейчас переобуть машину или еще будут заморозки и снегопады, и стоит ли ехать на дачу в ближайшие выходные открывать новый дачный сезон или лучше это все-таки сделать, когда сойдет весь снег. Ленка вообще про все забывала и витала в каких-то своих эмпиреях, изредка появляясь дома и с беспечной улыбкой спрашивая, как дела. То, что дела деда ее совсем в этот момент не интересовали, она даже не пыталась скрыть в силу здорового юного эгоцентризма. И только деда что ни год, то все сильнее атаковали воспоминания, и в эти дни начала весны держать оборону становилось все сложнее. Начиналось уже с утра, а ближе к вечеру образы просто наводняли сознание, и некуда было от них деваться. Вообще, Сергей Иванович был совершенно в здравом уме и, что называется, в доброй памяти. Но война есть война, и в том-то и дело, что память была вовсе не такой уж доброй. Она совершала то диверсионные вылазки против деда, то шла на него фронтом и к весне зажимала в кольцо блокады. Недобрыми были и сами воспоминания. 22 июня, выпускной бал в школе, голуби над площадью, взмывающие под самые облака, белоснежные кружева платьев, крахмальные воротнички, смеющиеся глаза… А потом военкомат, теплушки, ватники, гимнастерки, автоматы, комья земли из-под потолочных бревен землянки, пыль, пот, кровь товарищей на черной кирзе, гул истребителей, километры колючей проволоки, долгожданные письма из дома… В одном из таких легендарных теперь уже треугольничков из линованной бумаги сообщалось, что Аня родила дочь, назвала, как и хотели – еще вместе, до войны – Любовью. А спустя несколько недель пришел другой треугольник, уже другим почерком, где значилось, что после родов Аня так и не смогла оправиться, и ребенка забрали к себе родственники в эвакуации, в Свердловске… Потом снова пыль, пот, обожженная трава, оплавленная сталь, осень с бесконечными дождями, размытые дороги, завязшие безо всякой надежды гаубицы и полуторки, вечная сырость, морось, мерзость и отвоеванные клочки своей земли – на брюхе, по горло в стылой октябрьской жиже, через огонь немецкой артиллерии, через огонь неверия в то, что написано в письме, через огонь простудной лихорадки… Кончилась осень, сгрудилась грязь, превратившись в ледяные колдобины, стал идти снег, ударили морозы, и снова вперед, через не могу, через отчаяние, через мертвых соседей по окопу, через недели без сна и горячей еды, через умирающую надежду… И вроде стала надежда оживать, что-то замаячило на горизонте, еще не победа, конечно, но что-то такое, ради чего можно и еще столько же стерпеть, и даже больше стерпеть можно… Вот только Анечка. Аня. Люба. Все ведь срасталось как нельзя лучше. Первая любовь, первая неосторожная страсть. Родители поняли, приняли, обрадовались даже. И свадьбу собирались сыграть как у людей, все, как полагается - не успели. Жаль.

И в одну из атак как-то так вышло, что оказался в самом пекле, под минометным огнем, далеко от своих окопов. Дальше, чем стоило. Страшная боль в плече и тонкая-тонкая ниточка связи со всем этим, что вокруг. Ниточка все время норовила порваться, пропасть, растаять, и становилось теплее и спокойнее, наступала тишина, из окна звала мама, кругом было поле в закатном свете, и где-то далеко бежал белый жеребенок, красивый, очень красивый. И только все это обступало со всех сторон, топило в гулком безмолвии и умиротворенности, как резкий и даже неприятный женский голос кричал «Не спи, боец, не спи!» Да нет, голос-то был все-таки приятный! Чего бы только не отдал сейчас Сергей Иванович, чтобы снова его услышать. А спать и так не получалось, хоть умри. Только под утро, когда уже светлело за окном, наваливался сон. Во сне было все то же. И никак не могла довезти его эта молоденькая санитарка до санчасти. Ночь за ночью – одно и то же. Сперва сна ни в одном глазу и только массированная атака воспоминаний. Образы, образы, образы. Голоса, разрывы, глаза санитарки. Как же ее звали? Не вспомнить, никак не вспомнить! И ее голос «Не спи, родимый!» Не сплю, сестрица. Где уж тут. Как же звать-то тебя? Как? И вот эти худенькие ножки под тяжелым бушлатом, эти разваливающиеся салазки, потом этот гул, этот рев, этот визг. И повязка с крестом, тлеющая на снегу. И никак не посмотреть в ту сторону, где она стояла.

А было ли на самом деле? Санитарка была. Были салазки. Был осколок в плече. Операция. Неправдоподобно долгое ожидание, недели в госпитале. Выписка. Возвращение в свой полк – на полуторках, на попутках, пешком. Была Польша. Был Берлин. Было алое знамя над Рейхстагом. Салют. Цветы. Коммуналки и бараки. Стройки и скудные пайки. Да все было! А вот была ли эта смерть? Была ли эта сестра, лежащая крестом на мартовском талом снегу, и снежинки на ее лице, которые уже не таяли? Или это все только в страшных снах? Ведь довезла, дотащила, передала врачу – значит, жива! Искал ведь ее, как мог искал, как умел, как позволяло время и дочка. А дочка выросла умницей! И мужа хорошего нашла. Работящего, верного. И внука вон какого родила – богатыря! Ильей и назвали. Уехал внук, женился и уехал жить в Ленинград. Теперь уже не Ленинград, а Петербург. И внучка, младшенькая, солнышко, загляденье, Леночка… Деду-то забот не много – сиди телевизор смотри, вспоминай, как оно было. А Любе работать надо, она без работы не может, дома ей не сидится. Да и Витя день-деньской у себя в автосервисе пропадает. А Леночка учится на архитектурном. Ей и карты в руки. А деду что? Помни свое, да ночами с бессонницей воюй. В бой идут одни старики. Такой уж это стариковский бой.

Каждый раз, как однополчане приходят в праздник, нет-нет, да и подивятся – как так, мол, родня на тебя и внимания не обращает. Чуть жалеть не начнут. А чего жалеть, если у родни дел по горло. А у деда какие теперь дела? Отвоевал свое дед, теперь бы не мешать никому, и хорошо.

Раздался звонок в прихожей. Сергей Иванович поднялся с кресла и пошел открывать. На пороге стояла Лена, вид у нее был встревоженный.

- Случилось что, Леночка?

- Да нет… Просто я раньше вернулась, отец еще по автозапчастям пошел, а я домой… Мне это зачем… А ключи у него…

- Проходи, проходи. А все-таки что-то ты ведь скрываешь…

- Дедуль, ну чего ты? Говорю: все нормально – улыбнулась Лена. – Я пойду в комнату, чаю попозже попьем, хорошо?

Сергей Иванович постоял немного перед дверью и осторожно постучался. Лена отозвалась: «Заходи». Дед редко бывал в детской. Раньше в комнате жили Илья и Лена, на полу валялись игрушки, а теперь одно название «детская» осталось по привычке. На стенах фотографии с Сашей, везде порядок образцовый. Только плюшевые медведь и заяц на спинке дивана напоминают прежние времена. А любимая внучка сидит с заплаканным лицом.  Сергей Иванович подсел рядом, обнял Лену за плечи, и, глядя прямо в глаза, просто и коротко спросил:

- Саша?

Ленка молча кивнула, и, всхлипывая и дрожа всем телом, отводя взгляд, рассказала деду о том, что в обед звонила подруга, и она видела ее Сашу с какой-то жгучей брюнеткой под ручку.

- Что же мне теперь делать, дед? Что?! Я ведь так ему верила, мне и в голову не приходило, что может быть вот так! Что ОН ТАК вот может! Как же он мог? За что мне это, дедушка, за что?! Почему все так случается, почему все так бывает? Я же теперь видеть его не захочу! Я жить теперь не хочу, дед! Не хочу!!!

Сергей Иванович растерялся.  Одно – женские слезы, хотя и здесь всегда непонятно что делать. А это – любимая внучка, его маленькая Леночка. И как тут быть? Дед крепко обнял Лену, прижал к себе, стал гладить по голове, утешать, как умел. А у самого первое желание было – пойти к этому Саше и посмотреть ему в лицо. Что он скажет? Или не посмотреть, а с порога двинуть, изо всех последних стариковских сил. Всю внучкину боль в этот удар вложить. Это, конечно, хорошо – но с Ленкой-то сейчас надо что-то делать. Сергей Иванович сходил на кухню, принес стакан воды, дал Лене, а сам, не отрывая от нее глаз, решился заговорить:

- Ленка, маленькая моя, внученька моя любимая! Чем же тебе помочь? Ну, хочешь, я пойду прямо сейчас к нему и сам с ним поговорю. А вдруг все не так, Леночка? Вдруг подруга обозналась? Или из мести какой-нибудь наплела? А? Ты скажи только, что мне сделать, как помочь тебе, чем? Терять всегда тяжело. Порвать эту ниточку легко, а боль потом на всю жизнь останется. Здесь нельзя ошибиться. Надо поговорить. Не сейчас, так позже. Не ты, так я. Но нельзя это так оставить. И разбежаться, не поговорив тоже нельзя. Тебе сейчас тяжело, хоть вой, я понимаю. Ты сейчас ничего и не делай, Леночка, ты просто постарайся успокоиться. Я в свое время вот чуть всю жизнь не загубил себе. Думал тоже – все, конец. Ничего уже не будет, и ждать нечего, и жить незачем. Когда пришло на фронт письмо, что бабушка твоя, Аня, умерла. Я волком выл, на рожон лез, нарочно, в самое пекло, меня товарищи за руки за ноги оттаскивали обратно в укрытие.

Никого слушать не хотел, пока не докричалась до меня одна санитарка наша, девчонка тоже совсем, как вот звали – хоть убей не вспомню. А вспомнить, Леночка, ужас как хочется! Я ведь после уже сколько ночей не спал, припоминал, как звать ее. Да и сейчас… Бывает, по несколько суток сам не свою ходишь, голова уже раскалывается, а думаешь – ну, вот сейчас, сейчас оно, имя это всплывет. А выходит, что от боли быстрее сознание потеряешь. Или в фильме каком-нибудь что-то похожее увидишь, и внутри щелкает как будто, что – вот оно. И опять ничего. И так раз за разом, год за годом, Леночка. Я уже и сомневаюсь порой – а может, и не было ничего? Может, и войны не было вообще? Тогда я себя и останавливаю, думаю – ну нет, солдат! Шалишь! Все было, все! И война, и письмо, и санитарка эта! Часто во сне слышу голос, и кажется, что такой знакомый, а узнать не могу. Или вижу ее как-то смутно, знаешь, как через мокрое стекло. Стараюсь лицо разглядеть, и просыпаюсь. Лежу до утра, в потолок смотрю и все думаю, думаю, вспоминаю…

Так вот сестричка эта просто вот так меня прижала, как я тебя сейчас, и говорит в самое ухо – у тебя же, Сереж, дочка осталась там, дома. Д-о-ч-к-а, понимаешь! И хочешь верь, хочешь нет, но меня это проняло, что-то я понял в тот момент. А может, и не понял, но почувствовал просто. А понял уже потом. Я вот тебе, Лена, рассказываю об этом сейчас – а сам думаю опять, а вдруг и не говорила она мне ничего. Вдруг приснилось мне это в госпитале, после контузии? Или вообще, потом уже приснилось, дома, привиделось в старческом ненадежном сне.  Я тогда не успокоился, конечно, нет. Сердце-то оно разрывалось все так же. Но смерти сам уже не искал. Сказал себе – выживу. Обязательно выживу и вернусь, и дочь на ноги поставлю. И ни на шаг от себя не отпущу тогда! И найду, найду эту сестричку! Обязательно найду, разыщу хоть на краю света, приеду к ней, с охапкой цветов и в ноги поклонюсь. Скажу – спасибо тебе, милая! Милая… А имени вот видишь, и не вспомнил до сих пор.

И вот, видишь же, Ленка – выжил. Вернулся домой. И, как сумел, как пора позволяла тяжелая и нищая, но поставил на ноги Любу. И сам вместе с ней вставал, профессию осваивал, в три смены работал. Ничего, выкарабкались. А если б тогда не та санитарка – и тебя бы могло не быть, Ленка… Ты уж прости деда, если я тебе что-то не то сказал или не ко времени. Да, понимаешь, я тебе ведь помочь хочу, хоть словом, если уж делом не могу. Да и наболело, вот честно!

Дед всхлипнул, но тут же осекся, снова крепко обнял внучку и стал смотреть куда-то в пол.

- Дедуль, а дедуль – Ленка поймала дедушкин взгляд – спасибо тебе! Ты мне уже помог.

Ты иди, отдохни, а то у тебя после этого всего опять сердце разболится. Все будет хорошо. Я сама с ним поговорю. Чуть попозже.

Внучка улыбнулась деду сквозь слезы на вспухших глазах, кое-как отерла растекшуюся тушь и залпом выпила воду.

Сергей Иванович улыбнулся в ответ, погладил Лену по волосам и вышел в кухню курить.

Выкурив подряд три сигареты, он еще раз заглянул в детскую. Внучка спала. Он осторожно прикрыл дверь, чтобы не потревожить сна девочки, и вернулся к себе.

Ночью Сергей Иванович все пытался пробиться сквозь перекрестный огонь воспоминаний, и услышать во всем этом шуме, где-то в глубине, куда не достигает грохот орудий, имя санитарки. К утру он наконец уснул. Ему снилось поле, рвущийся от минометного огня воздух, боль в плече, мокрая тяжелеющая гимнастерка и перелесок. Тающий снег начала весны под старыми салазками и юный звонкий голос сестрички «Не спи, боец, не спи, родной! Теперь уже осталось немного!» «Как же тебя звать, милая?» - спрашивает Сергей Иванович. «Лена» - улыбается в ответ девушка – «Вот и приехали. Вставай. Дальше ты сам» И Сергей Иванович встает, не чувствуя никакой боли, делает шаг и целует санитарку в губы, и смотрит в ее ясные-ясные голубые глаза. «Спасибо тебе, Леночка!»

День был хмурый и дождливый. Встали все поздно.

Сергей Иванович давно уже не спал. Он сидел в кресле, смотрел за окно и чувствовал, что впервые за многие годы мысли у него такие легкие. Словно извлекли из него, наконец, осколок, из самого сердца. Не железный, невесомый, невидимый – и в то же время самый тяжелый в его жизни. Это было, пожалуй, первое утро, начиная с далекой довоенной юности, когда ему было так хорошо и легко. И не надо было ничего мучительно вспоминать.

В дверь осторожно постучали – видимо, боясь разбудить, если спит.

Это Лена зашла предложить дедушке пойти вместе прогуляться.

И Сергей Иванович стал одеваться, улыбаясь чему-то своему, и сам не замечая этой улыбки.

 

Автор: Упшинский Алексей Андреевич. 33 года, Щелково, Московская область

Участник Международного конкурса «Реальная помощь»

 

 

Об авторе от первого лица:

Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Публиковался в муниципальных печатных периодических изданиях Ногинска. Публиковался в поэтическом альманахе г. Москва «Поют любовь вам ангелы-поэты», в сетевом журнале Московского союза писателей «Кольцо А», звуковом журнале ВОС «Диалог» (№ 3 за 2017 г.), сетевом журнале «Батя». Участвовал в различных поэтических мероприятиях гг. Ногинск, Электросталь, Москва, в т.ч. в Музее-квартире Михаила Булгакова. Выступал героем радиопередач городского радио г. Королев (в 2007 г.), г. Железнодорожный (в 2009 г.) и г. Ногинск (в 2017г.) в качестве авторах литературных произведений. Дважды (в 2016 и 2017 гг.) получал диплом участника ежегодного фестиваля культуры и искусств «Другая улыбка» в г. Ногинске. На сегодняшний день состою в поэтическом сообществе «Стихийно» (г. Ногинск), член инициативной группы культурно-просветительского проекта «Стихийные вечера».

7 Плохо9